Am andern Tag war die Hochzeit. Während der Trauung hörte man die Braut weinen, es schien, als ahne sie ihr trauriges Schicksal voraus, während der Bräutigam, Herr Peter Salomon Curius, selbstbewußt und höhnisch lächelnd um sich blickte. Die Sache war die, daß es kein Geschöpf auf Gottes Erdboden gab, dem er sich nicht überlegen gefühlt hätte.
Als das Hochzeitsmahl zu Ende war, wurde Engelhart mit den andern Kindern ins Freie geschickt. Es war ein lieblicher Garten hinter dem Haus, voll Apfel- und Kirschenbäumen. In dem dumpfen Trieb aufzufallen, sonderte sich Engelhart von der Gesellschaft ab und schritt in einer den Erwachsenen abgelauschten Gangart in der Tiefe des Gartens hin und her. Was ihm unbewußt dabei vorgeschwebt hatte, geschah; die jüngste Cousine folgte ihm, stellte sich ihm gegenüber und blitzte ihn mit dunkeln Augen schweigend an. Nach einer Weile fragte Engelhart um ihren Namen, den er wohl schon einige Male gehört, aber nicht eigentlich begriffen hatte. Sie hieß Esmeralda, nach der Frau des Onkels Michael in Wien, und man rief sie Esmee. Dieser Umstand erweckte von neuem Engelharts prickelnde Eifersucht, und er fing an, prahlerische Reden zu führen. Der Lügengeist kam über ihn, zum Schluß stand er seinem wahnvollen Gerede machtlos gegenüber, und Esmee, die ihn verwundert angestarrt hatte, lief spöttisch lachend davon.
Um diese Zeit faßten seine Eltern den Beschluß, ihn, obwohl er zum pflichtmäßigen Schulbesuch noch ein Jahr Zeit hatte, in eine Vorbereitungsklasse zu schicken, die ein alter Lehrer namens Herschkamm leitete. Herr Ratgeber, der große Stücke auf Engelharts Begabung hielt und große Erwartungen von seiner Zukunft hegte, war ungeduldig, ihn in den Kreis des Lebens eintreten, von der Quelle des Wissens trinken zu sehen. Er dachte an seine eigne entbehrungs- und mühevolle Jugend. Noch in den ersten Jahren seiner Ehe liebte er gehaltvolle Gespräche und gute Bücher und bewahrte eine schwärmerische Achtung für alles, was ihm geistig versagt und durch äußerliche Umstände vorenthalten blieb. | На следующий день праздновали свадьбу. Во время бракосочетания на глазах невесты наворачивались слёзы. Как будто она догадывалась о той печальной судьбе, что ждёт её после свадьбы. Её жених, господин Петер Саломон Курий, наоборот, выглядел самодостаточным и с язвительной улыбкой оглядывался вокруг себя. Он был уверен в том, что Господь Бог ещё не создал на этой бренной земле существа, которое бы не подчинилось ему, Петеру Саломону. Когда свадьба закончилась, Энгельхарта вместе с другими детьми отправили на улицу. За домом находился милый садик, где в изобилии росли яблони и вишни. Терзаемый смутными сомнениями, Энгельхарт покинул свою детскую компанию, нашёл укромное местечко в глубине сада и стал прохаживаться там туда и сюда в той манере, как это обычно делают взрослые. Предчувствия его не обманули. Юная кузина тихо последовала за ним и встала рядом. Она молча глядела на него своими тёмными глазами. Через какое-то время Энгельхарт спросил, как её зовут. Он уже несколько раз слышал от посторонних её имя, но так и не смог запомнить его. Её звали Эсмеральда, в честь жены дяди Михаэля из Вены. Но называли её просто — Эсме. Это обстоятельство вновь возбудило в нём и без того бушующее чувство ревности, и он начал хвастать. Чувство меры его окончательно покинуло, так что под конец он оказался в замешательстве из-за своей же собственной болтовни. А Эсме, которая всё это время наблюдала за ним завороженным взглядом, усмехнувшись, убежала прочь. К этому времени родители уже приняли решение отправить его, хотя ему ещё оставался год обязательного обучения в школе, в подготовительный класс к господину Хершкамму. Господин Ратгебер считал Энгельхарта очень одарённым и возлагал на него большие надежды в будущем. Ратгебер был нетерпелив в своём порыве познакомить Энгельхарта с новой жизнью и при этом наслаждаться, видя, как утоляется жажда юноши в научных познаниях. Он часто вспоминал о своём полном лишений детстве. Ещё в первые годы своего брака он любил много общаться и читать хорошие книги, он сохранил трепетное чувство мечтательности ко всему духовному, чего был лишён в юности. |